Зов кукушки читать онлайн


загрузка...

стенки, почти под портретом сентиментальной викторианской девушки, милой и глупенькой, которая разбрасывала вокруг себя бутоны роз. Пиво он глушил, как лекарство, без удовольствия, в надежде на скорый результат.
Джейго Росс. Значит, она с ним встречалась — да что там, путалась — все эти годы. Даже Шарлотта, со своей гипнотической властью над мужчинами, со своим немалым опытом, не смогла бы за три недели перепрыгнуть от возобновленного знакомства к помолвке. Она клялась в вечной любви к Страйку, а сама втихаря крутила с Россом.
Теперь все предстало в совершенно ином свете: и бомба, которую она подложила ему за месяц до расставания, и отказ представить доказательства, и сбой в датах, и внезапный разрыв.
Джейго Росс уже был женат и успел завести детей. До Шарлотты доходили слухи, что он сильно пьет. Вместе со Страйком она шутила насчет того, что вовремя унесла ноги, и сочувствовала жене Росса.
Страйк взял вторую пинту, потом третью. Он хотел утопить свои порывы, искрившие, как электрические разряды: немедленно ее разыскать, наорать, выплеснуть злобу, свернуть челюсть Джейго Россу.
В «Орднанс армз» он не закусывал, да и потом ничего не ел; давно он не вливал в себя столько пива за один присест. За час безостановочного, одинокого, решительного употребления слабоалкогольного напитка он порядком захмелел.
Когда к нему за стол подсела тонкая, бледная персона, он хрипло сказал, что она его с кем-то спутала.
— Нет, — твердо ответила Робин. — Просто я тоже собираюсь выпить пива, вы не возражаете?
Она оставила его присматривать за брошенной на высокий табурет сумочкой. Страйк тупо глядел на хорошо знакомую коричневую, слегка потертую кожу. Обычно секретарша вешала эту сумочку на крючок для пальто в приемной. Страйк дружески улыбнулся коричневому клапану и выпил за его здоровье.
Когда Робин подошла к стойке, молодой стеснительный бармен сказал ей:
— Мне кажется, ему достаточно.
— Я тут ни при чем, — ответила Робин.
В поисках Страйка она успела зайти в ближайший паб «Смелый лис», потом в «Молли Моггс», во «Вкус жизни» и в «Кембридж». В ее планах «Тотнем» стоял последним пунктом.
— Штотакое? — спросил Страйк, когда она вернулась за стол.
— Ничего особенного, — сказала Робин, перед которой стояло полпинты лагера. — Просто хотела убедиться, что у вас все хорошо.
— Все путем, — подтвердил Страйк и сделал над собой усилие. — У меня все путем.
— Вот и хорошо.
— Пью за помол… за помолвку моей невесты, — объяснил Страйк, нетвердой рукой поднимая одиннадцатую пинту. — Ненадобыло ей от него уходить. Не надо было, — отчетливо и громко повторил он, — уходить. Досто… достопочтен… Джейго Росс. Известный говнюк.
Он буквально выкрикнул последнее слово. В пабе прибавилось посетителей; похоже, это услышали все. На Страйка и до этого бросали косые взгляды. Его комплекция, тяжелый взгляд и воинственное выражение лица создавали вокруг него небольшую запретную зону; со стороны она выглядела втрое шире — те из посетителей, кому приспичило отлить, старательно обходили его стол.

загрузка…


— Давайте прогуляемся, а? — предложила Робин. — Перекусим где-нибудь?
— Знаешь что? — Он наклонился, поставил локти на стол и едва не сшиб свою пинту. — Знаешь что, Робин?
— Что? — спросила она, отодвигая свой стакан.
Ее вдруг разобрал неудержимый хохот. Теперь почти все в открытую наблюдали за этой странной парочкой.
— Хорошая ты девчонка, — сказал Страйк. — Да. Ты — человек. Я заметил. — Он серьезно покивал. — Да. Я заметил.
— Спасибо, — выдавила Робин, с трудом сдерживая смех.
Он отодвинулся от стола и, закрыв глаза, проговорил:
— Извиняюсь. Перебрал.
— Вижу.
— Я теперь нечасто.
— Знаю.
— На пустой желудок.
— Так пошли куда-нибудь, поедим?
— Хорошо бы. — Он так и сидел с закрытыми глазами. — Она мне сказала, что ждет ребенка.
— Ох, — сочувственно протянула Робин.
— Угу. Так и сказала. А потом раз — и нету ребенка. Сама сказала. Только это не от меня. По числам не сходится.
Робин промолчала. Ей не хотелось, чтобы он потом вспоминал свои откровения. Страйк открыл глаза:
— Ушла от него ко мне, а теперь от него… нет… от меня к нему.
— Как плохо.
— …ушла от меня к нему. Не горюй. Добрая ты душа.
Он зажал в зубах вытащенную из пачки сигарету.
— Здесь не курят, — мягко напомнила Робин, но бармен, который, видимо, только и ждал удобного случая, уже заспешил к ним.
— Курить, пожалуйста, на улицу, — во всеуслышание сказал паренек, обращаясь к Страйку.
Страйк вперился в него мутным, удивленным взглядом.
— Все в порядке, — вмешалась Робин и подхватила сумочку. — Пошли, Корморан.
Огромный, всклокоченный, нетвердо стоящий на ногах, Страйк еле-еле выбирался из-за стола и уничтожал взглядом бармена, который счел за лучшее — Робин очень хорошо его понимала — сделать несколько шагов назад.
— А вот орать не надо, — обратился к нему Страйк. — Не надо. На меня. Орать. Ты нарываешься.
— Ладно, все, Корморан, идем. — Пропуская его, Робин отступила в сторону.
— Нет, не все, Робин, — воспротивился Страйк, подняв ручищу. — Нет, постой.
— О господи! — вырвалось у нее.
— Боксом занимался? — спросил Страйк у перепуганного бармена.
— Корморан, идем.
— А я занимался. В армии, сынок.
У стойки бара какой-то остряк пробормотал:
— Я бы тебя положил.
— Идем, Корморан, — взмолилась Робин и потянула его за рукав; к ее изумлению, он безропотно поплелся следом.
Ей вспомнились мощные тяжеловозы клайдесдальской породы, которых она примерно так же водила на ферме у дяди.
На улице Страйк привалился к витрине паба, безуспешно пытаясь закурить все ту же сигарету; в конце концов Робин не выдержала и щелкнула взятой у него зажигалкой.
— Надо поесть, — убеждала она, пока ее босс курил, стоя с закрытыми глазами и покачиваясь; Робин боялась, как бы он не упал. — Для протрезвления.
— И так хорошо, — пробормотал Страйк.
Его сильно качнуло, и он засеменил вбок, чтобы не упасть.
— Пошли. — Робин повела его к деревянным мосткам, переброшенным через раскопанную мостовую, которую до утра покинули и грохочущая техника, и бригада рабочих.
— Робин, а ты знала, что я был боксером? — спросил он.
— Нет, этого я не знала.
Она собиралась отвести его в офис и там накормить, но он потоптался у арабской закусочной на подходе к Денмарк-стрит и нырнул в дверь, прежде чем Робин успела его остановить. Заказав по кебабу, они устроились за единственным выносным столиком на тротуаре. Страйк рассказывал, как занимался боксом, когда служил в армии, и время от времени делал отступления, чтобы напомнить Робин, какой она замечательный человек. Она сумела ему внушить, что об этом необязательно кричать на всю улицу. Количество выпитого давало о себе знать, и еда, похоже, проваливалась в Страйка как в бездонную бочку. В какой-то момент Страйк отошел в туалет и отсутствовал так долго, что Робин уже начала беспокоиться, что он там вырубился.
Она посмотрела на часы: десять минут восьмого. Позвонила Мэтью и сказала, что на работе возникли неотложные дела. Это его не обрадовало.
Страйк, выписывая кренделя, двинулся к выносному столику на тротуаре и по пути ударился о дверной косяк. Надежно прислонившись к витрине, он попытался зажечь очередную сигарету.
— Робин, — позвал он, глядя на нее сверху вниз, когда понял тщетность этих стараний. — Робин, тебе извессно, что такое кайрос? — Страйк икнул. — Кайрос.
— Кайрос? — переспросила она, понадеявшись, что за этим не кроется какая-нибудь непростительная сальность, тем более что хозяин закусочной прислушивался к их разговору и широко ухмылялся. — Нет, не знаю. Можем возвращаться в офис?
— Не знаешь, что это такое? — Он сверлил ее глазами.
— Нет.
— Это гречс… греческий бог, — сообщил он. — Бог удачного момента. Когда говорят «миг кайрос», — затуманенный мозг вдруг выдал фразу необыкновенной четкости, — это значит «решающий момент». Особый. Самый знаменательный.
«Ох, умоляю, — подумала Робин, — только не говори, что у нас настал такой момент».
— Знаешь, когда у нас был такой миг, Робин… у нас с Шарлоттой? — Его взгляд устремился вдаль, рука с незажженной сигаретой бессильно упала. — Когда она вошла в палату… я долго лежал в госпи… в госпитале… не видел ее два года… Не сообщила… а я вижу: она входит, и все мужики голову повернули… тоже ее увидели… а она прошла через всю палату… — он перевел дыхание, — и стала меня целовать, через два года… снова… как прежде. Все умолкли. До чего была хороша. Ни с кем ее не сравню… Вот это и был, наверно, самый заме… знаменательный момент за всю мою ху… паршивую жизнь. Ты уж прости, Робин, — добавил он, — чуть не ругнулся. Прости.
Робин не знала, плакать ей или смеяться, и не могла понять, почему ее охватила такая грусть.
— Зажечь сигарету?
— Ты настоящий человек, Робин, тебе это извессно?
У поворота на Денмарк-стрит он остановился, раскачиваясь, как дерево на ветру, и громогласно заявил, что Шарлотта не любит Джейго Росса, а просто затеяла какую-то игру, чтобы побольней задеть его, Страйка.
Перед входной дверью он опять застыл и поднял обе руки, показывая, что Робин может не возвращаться с ним в контору.
— Тебе пора домой, Робин.
— Я хочу удостовериться, что ты благополучно поднялся по лестнице.
— Нет. Нет. Я в норме. Только бы не блевануть. Я безногий. Ты же не врубаешься, нах… Или врубаешься? Ну, теперь врубилась. Или я тебе рассказывал?
— Не понимаю, о чем речь.
— Не важно. Иди домой, Робин. Меня щас вывернет, нах…
— Точно не нужно?..
— Ты уж прости, чуть не ругнулся. Хороший ты человек, Робин. Ну, пока.
Дойдя до Черинг-Кросс-роуд, она оглянулась. Двигаясь с преувеличенной, неуклюжей осторожностью, свойственной пьяным, Страйк удалялся по Денмарк-плейс, явно собираясь извергнуть рвоту где-нибудь в темном тупике, а уж потом вскарабкаться по лестнице туда, где ждали раскладушка и чайник.
6
Граница между сном и явью оказалась зыбкой. Вначале, окровавленный, немой, он лежал ничком среди груды металла и обломков, слушая нечеловеческие вопли; затем, весь в поту, оказался в той же позе на раскладушке, лицом в брезент, мучась от пульсирующего шара головной боли и от вони из пересохшего рта. Солнце, бьющее в незанавешенные окна, нещадно резало воспаленные глаза даже сквозь сомкнутые веки.
Страйк, полностью одетый, с пристегнутым протезом, лежал, где упал, — поверх спального мешка. Беспощадные воспоминания осколками стекла раздирали виски. Как он доказывал бармену, что еще одна пинта нужна ему позарез. Как Робин улыбалась через стол. Неужели ему полез в горло кебаб? Потом ему вспомнилось, как он сражался с ширинкой, когда уже лопался пузырь, а в молнию, как на грех, попал край сорочки. Он подсунул под себя руку — даже от этого пустячного движения к горлу подступили стоны и кислятина — и удостоверился, что хотя бы не разгуливал с расстегнутой ширинкой.
Осторожно, будто у него на плечах был хрупкий груз, Страйк приподнялся и сел, а потом, щурясь, обвел глазами ярко освещенный кабинет, но так и не определил ни времени суток, ни дня недели.
Дверь между кабинетом и приемной была закрыта; никакого движения за перегородкой не ощущалось. Не иначе как временная секретарша ушла с концами. На полу белел какой-то прямоугольник, явно просунутый под дверь. С трудом дотянувшись до листка, Страйк понял, что это записка от Робин.
Дорогой Корморан, —(какой уж теперь «мистер Страйк», подумал он) , — в начале файла прочла план ближайших действий. Первые два пункта (это Агьемен и отель «Мальмезон») могу взять на себя. Если понадоблюсь в офисе, я на связи.
Таймер под дверью кабинета поставлен на 14:00, чтобы хватило времени подготовиться к встрече с Сиарой Портер и Брайони Рэдфорд в 17:00 по адресу: Арлингтон-плейс, дом 1.
На столе — вода, парацетамол и «алка-зельцер».
P. S. О вчерашнем нужно забыть. Ты не сказал и не сделал ничего такого, о чем мог бы сожалеть.
С запиской в руках он минут пять сидел как истукан на раскладушке, боясь пошевелиться, чтобы не вырвало, но радуясь солнечным лучам, греющим спину.
Четыре таблетки парацетамола и стакан шипучки «алка-зельцер» почти полностью заглушили рвотный рефлекс, но после этого все равно пришлось провести четверть часа в грязноватом сортире, терзая собственное обоняние и слух; счастье, что Робин отсутствовала. В офисе Страйк выпил еще две бутылки воды и отключил поставленный на пол таймер; в голове опять загудело. Помедлив, он достал из рюкзака чистую одежду, гель для душа, дезодорант, бритву, пену для бритья, полотенце, затем вышел на площадку и раскопал в одной картонной коробке плавки, в другой — серые металлические костыли и наконец заковылял вниз по железной лестнице со спортивной сумкой через плечо и костылями под мышкой.
По дороге к Мейлет-стрит он купил себе большую плитку молочного шоколада. Из объяснений Берни Коулмана, служившего в медицинском батальоне, Страйк знал, что тяжелое похмелье вызывается прежде всего обезвоживанием организма и гипогликемией — неизбежными следствиями продолжительной рвоты. Он на ходу грыз шоколад, сжимая под мышкой костыли; каждый шаг болью отдавался в голове, словно стянутой железным обручем.

загрузка...