Артур и Джордж читать онлайн


загрузка...

— Однако доктор Баттер собрал с вашей одежды двадцать девять волосков, которые затем исследовал под микроскопом и установил их идентичность по длине, цвету и структуре волоскам на лоскуте кожи, срезанном с застреленного пони.
— Он не сказал «идентичны», он сказал «подобны».
— Разве? — Мистер Дистернал слегка опешил и притворился, будто сверяется со своими записями. — Действительно, «подобны по длине, цвету и структуре». Как вы объясните это подобие, мистер Идалджи?
— Объяснить его я не смогу. Я не специалист по волосам животных. Я только способен предположить, как такие волоски могли появиться на моей одежде.
— Длина, цвет и структура, мистер Идалджи. Или вы серьезно просите суд поверить, будто волоски на вашем пиджаке принадлежали корове в загоне, хотя они имеют длину, цвет и структуру волосков пони, располосованного не более чем в миле от вашего дома в ночь семнадцатого?
Джордж не нашел ответа.
Мистер Вачелл вновь вызвал мистера Льюиса на скамью свидетелей. Полицейский ветеринар повторил свое утверждение, что пони, по его мнению, не мог быть ранен до 2:30 утра. Затем он был спрошен, какого рода инструментом могла быть нанесена эта рана. Изогнутым инструментом с вогнутыми сторонами. Считает ли мистер Льюис, что рана могла быть нанесена туалетной бритвой? Нет. Мистер Льюис не считает, что рана могла быть нанесена бритвой.
Затем мистер Вачелл вызвал Сапурджи Идалджи, рукоположенного священнослужителя, который повторил свои показания про то, как они делят спальню, про дверь, про ключ, про свой прострел и время, когда он просыпается. Джордж подумал, что впервые его отец начинает выглядеть стариком. Его голос казался не таким властно-убедительным, его утверждения — не столь неопровержимыми.
Джордж встревожился, когда мистер Дистернал встал для перекрестного допроса священника прихода Грейт-Уайрли. Обвинитель источал любезность, заверил свидетеля, что долго его не задержит. Это обещание, однако, оказалось грубейшим обманом. Мистер Дистернал по очереди брал каждую крохотную подробность алиби Джорджа и рассматривал ее перед присяжными, будто в первый раз стараясь сравнить ее весомость и значимость.
— Вы запираете на ночь дверь спальни?
Отец Джорджа, видимо, удивился, что ему вновь задают вопрос, на который он уже ответил. И помедлил дольше, чем могло показаться естественным. Затем он сказал:
— Да.
— И отпираете ее утром?
Вновь неестественная пауза.
— Да.
— И куда вы кладете ключ?
— Ключ остается в замке.
— Вы его не прячете?
Священник посмотрел на мистера Дистернала так, будто он был нахальным школьником.
— С какой стати мне его прятать?
— Вы никогда его не прячете? И никогда не прятали?
Отец Джорджа посмотрел на мистера Дистернала в полном недоумении.
— Я не понимаю, почему вы меня спрашиваете об этом.

загрузка…


— Я просто пытаюсь установить, всегда ли ключ остается в замке.
— Но я уже это сказал.
— Всегда остается на полном виду? Никогда не прячется?
— Но я уже это сказал.
Когда отец Джорджа давал показания в Кэнноке, вопросы были прямолинейными, и скамья свидетелей вполне могла сойти за церковную кафедру, с которой священник свидетельствует о существовании Бога. Теперь под пыточным допросом мистера Дистернала он — а с ним и весь мир — начинал казаться менее непоколебимым.
— Вы сказали, что ключ скрипит, когда его поворачивают в замке.
— Да.
— Это недавнее изменение?
— Какое недавнее изменение?
— Что ключ скрипит в замке. — Тон обвинителя был тоном человека, помогающего старику перебраться через перелаз. — Он всегда скрипел?
— Насколько я помню.
Мистер Дистернал улыбнулся священнику. Джорджу эта улыбка не понравилась.
— И за все это время, насколько вы помните, никому не пришло в голову смазать замок?
— Нет.
— Могу ли я спросить вас, сэр, и вопрос может показаться вам незначащим, но почему никому ни разу не пришло в голову смазать замок?
— Полагаю, это не казалось важным.
— Не из-за недостатка масла?
Священник неблагоразумно не сдержал раздражения.
— О наших запасах масла вам лучше спросить мою жену.
— Возможно, я так и поступлю, сэр. А этот скрип — как бы вы его описали?
— О чем вы говорите? Скрип как скрип.
— Это громкий скрип или негромкий скрип? Можно ли его, например, сравнить с писком мыши или поскрипыванием амбарной двери?
Сапурджи Идалджи выглядел так, будто провалился в подвал бессмыслиц.
— Полагаю, я могу его охарактеризовать как громкий скрип.
— Тем более удивительно, что замок не смазали. Но пусть так. Ключ скрипит громко один раз вечером, один раз утром. А в других случаях?
— Я вас не понимаю.
— Я имею в виду, сэр, случаи, когда вы или ваш сын покидаете спальню ночью.
— Ни он, ни я ночью из нее никогда не выходим.
— Ни он, ни вы никогда из нее ночью не выходите. Насколько я понимаю, вы… спите таким образом уже шестнадцать-семнадцать лет. И вы говорите, что за все это время ни он, ни вы ночью из спальни не выходили?
— Нет.
— Вы совершенно в этом уверены?
И опять длинная пауза, словно священник пробегал в уме все эти годы ночь за ночью.
— Настолько уверен, насколько возможно.
— И вы помните каждую ночь?
— Я не вижу смысла в этом вопросе.
— Сэр, я не прошу вас увидеть его смысл. Я просто прошу, чтобы вы на него ответили. Вы помните каждую ночь?
Священник обвел глазами зал, будто ожидая, что кто-то спасет его от этих идиотических расспросов.
— Не больше, чем кто-либо другой.
— Именно так. Вы дали показание, что спите чутко.
— Да, очень. Я легко пробуждаюсь.
— И, сэр, вы показали, что поворот ключа в замке вас разбудил бы?
— Да.
— Вы не замечаете противоречия в этом утверждении?
— Нет, не замечаю.
Джордж видел, что его отец начинает теряться. Он не привык, чтобы его слова ставились под сомнение, пусть даже со всей любезностью. Он выглядел старым и раздраженным и отнюдь не хозяином положения.
— В таком случае разрешите я поясню. За семнадцать лет никто ночью из этой комнаты не выходил. То есть — согласно вашему утверждению — никто ни разу не повернул ключа, пока вы спали. Так как же вы можете утверждать, что поворот ключа вас разбудил бы?
— Сколько ангелов танцует на острие иглы. Я имею в виду, что меня будит малейший шум. — Но прозвучало это скорее ворчливо, чем категорично.
— Вас ни разу не будил поворот ключа?
— Нет.
— Так что вы не можете поклясться, что этот звук разбудил бы вас.
— Я могу только повторить то, что уже говорил. Меня будит малейший шум.
— Но если вас ни разу не будил звук повернутого в скважине ключа, это не исключает, что ключ был повернут, а вы не проснулись?
— Как я сказал, этого никогда не случалось.
Джордж наблюдал за своим отцом как любящий тревожащийся сын, но еще и как практикующий солиситор, и как растерянный подсудимый. Его отец держался плохо. Мастер Дистернал подкапывался под него то с одной, то с другой стороны.
— Мистер Идалджи, в своих показаниях вы указали, что проснулись в пять часов и больше не засыпали, пока вы и ваш сын не встали в шесть тридцать?
— Вы сомневаетесь в моем слове?
Мистер Дистернал не проявил удовольствия при этих словах, но Джордж знал, что он его ощутил.
— Нет, я просто прошу подтверждения тому, что вы говорили прежде.
— В таком случае я подтверждаю это.
— А не может быть, что вы снова заснули между пятью и шестью тридцатью и проснулись позднее?
— Я уже говорил, что нет.
— Вам когда-нибудь снится, что вы проснулись?
— Я вас не понял.
— Вы видите сны, когда спите?
— Да, иногда.
— И иногда вам снится, будто вы проснулись?
— Не знаю. Не помню.
— Но вы согласны, что людям иногда снится, будто они проснулись?
— Я никогда об этом не думал. Мне не представлялось важным то, что снится другим людям.
— Но вы положитесь на мое слово, что другим людям действительно снятся такие сны?
Священник теперь выглядел точно отшельник в пустыне, подвергающийся соблазну, суть которого он не может понять.
— Ну, если вы так говорите.
Джорджа тактика мистера Дистернала также поставила в полный тупик, но цель обвинителя почти сразу же прояснилась.
— Таким образом, вы, насколько это возможно, совершенно уверены, что вы не спали между пятью и шестью тридцатью?
— Да.
— И вы равно уверены, что спали между одиннадцатью часами ночи и пятью утра?
— Да.
— Вы не помните, что просыпались на протяжении этого времени?
Отец Джорджа опять выглядел так, будто его слова вновь были взяты под сомнение.
— Нет.
Мистер Дистернал кивнул.
— Таким образом, вы, например, спали в час тридцать. В… — он словно бы поймал это время из воздуха… — два тридцать, например. В три тридцать, например. Да, благодарю вас. Теперь, переходя к другому обстоятельству…
И это все продолжалось и продолжалось, и отец Джорджа на глазах суда превращался в маразматика, столь же неуверенного в себе, сколько, без сомнения, и правдивого; в человека, чьи наивные усилия обезопасить свой дом без труда могли быть обойдены его умным сыном, который совсем недавно дышал такой самоуверенностью на скамье подсудимых. А возможно, и хуже того: отцом, который подозревал, что его сын был каким-то образом причастен к возмутительной резне, и теперь, давая свои показания, беспомощно старался подправлять их.
Затем пришла очередь матери Джорджа, еще больше разнервничавшейся, наблюдая беспрецедентные запинки мужа. После того, как мистер Вачелл взял с нее показания, мистер Дистернал со снисходительной любезностью вновь протащил ее через них же. Ее ответы интересовали его, казалось, лишь слегка, он был уже не беспощадным обвинителем, а скорее новым соседом, заглянувшим выпить чашечку чая.
— Вы всегда гордились вашим сыном, миссис Идалджи?
— О да, очень.
— И он всегда был умным мальчиком и умным молодым человеком?
— О да, очень умным.
Мистер Дистернал маслено изобразил глубокую симпатию к горести, в которую миссис Идалджи не может не ввергать положение, в котором сейчас оказались она и ее сын.
Это не был вопрос, но мать Джорджа механически восприняла его фразу именно так и начала расхваливать сына:
— Он всегда был прилежным учеником и заслужил в школе много наград. Он учился в Мейсон-колледже в Бирмингеме и был медалистом Юридического общества. Его книга о железнодорожном праве получила лестные отзывы многих газет и юридических журналов. Она, знаете ли, была опубликована как один из «Юридических справочников Уилсона».
Мистер Дистернал поощрял эти излияния материнской гордости. Он спросил, не хочет ли она сказать что-нибудь еще.
— Да! — Миссис Идалджи посмотрела на сына и скамью подсудимых. — Он всегда был добрым и заботливым с нами и с самого детства был добр ко всем бессловесным тварям. Даже если бы мы не знали, что из дома он не выходил, он никак не мог покалечить или поранить любое животное.
Вы бы подумали, слушая, как мистер Дистернал ее благодарит, что он сам был ее сыном, то есть сыном глубоко снисходительным к слепой доброте и простодушию своей старенькой белоголовой матери.
Затем была вызвана Мод дать показания о состоянии одежды Джорджа.

загрузка...